Глава V : Москва.
 

Мама. Она была рядом. Такая хрупкая и виновато улыбающаяся мама. А я совсем забыла, как весело мы вместе проводим время. Мы читали наизусть Чуковского и Остера, пели глупые песни Аркадия Укупника и разговаривали про женихов. Я по секрету рассказала ей про Леонардо Дикаприо и она, к моему удивлению, не рассмеялась, а пообещала меня с ним познакомить, хоть и заявила, что предпочитает для меня английского принца Гарри.
Москва моментально перехватила мне дух. Красная площадь, Баскин Роббинс, Макдональдс, цирк Никулина. Новогодняя елка в мэрии, подземные дворцы метро. Музыканты на Арбате. Сладкая вата на ВДНХ, золотой фонтан.
Мама как могла, старалась показать мне красоты столицы, но повседневной реальностью была ее крошечная съемная комнатка и продуктовый магазин в Лианозово. Смуглые сальные грузчики, с которыми она курила сигареты у черного входа. Пустынные облезлые детские площадки с ржавыми горками и скрипучими качелями. Изредка серые, какие-то остроносые дети. Тесные автобусы. Заборы с надписями “ХУЙ”, “Спартак” или еще “Лера шлюха”. Сдоба « Особая » в форме сердца и ряженка “Домик в деревне” на обед.

В магазине на кассе, в автобусе или в компании грузчиков, мама была ярким источником света и тепла. Она носила короткую взъерошенную стрижку и красную помаду под робкими темными усиками, много курила, звонко смеялась, обнажая красивые ровные зубы, а главное, все время излучала какую-то сумасшедшую энергию, от которой все в нее влюблялись. Из-за всех этих улыбок и зубов нам нередко приходилось бегать дворами от воздыхателей, поджидающих ее после рабочей смены. Особенно настойчивыми были лысые пузатые мужики из парка аттракционов по соседству. 

• Ирка! Во сколько заканчиваешь сегодня?

• Да поздно, ребята, поздно. - вежливо расшаркивалась мама. - Закрываю магазин.

• Так давай поможем закрыть тебе? И заодно сопроводим, будешь в безопасности.

• Не надо, спасибо, я нормально. Меня коллеги подвезут. 

• О-ай, да куда тебя твои черномазые коллеги подвезут. Мы вот нормальные мужики, пивком тебя угостим.

• Спасибо, ребята. Но я правда не могу, не ждите.

• Да ла-адно, чего нам стоит…

 

Кавалеры заманивали меня бесплатно прокатиться на каруселях, а маму - в шашлычную парка, с пластиковыми белыми креслами и красными зонтами Coca Cola. Карусели и правда звучали очень заманчиво, но лысые мужики вызывали какую-то глухую тревогу. Мама, надо признать, сопротивлялась изо всех сил. Однажды даже пришлось вылезать в какое-то совсем уж заброшенное боковое окно со стороны склада товаров - лысые кавалеры, отчаявшись отужинать шашлыками в кафе, приобрели пиво и сушеную воблу и окопались прямо возле входа, дожидаясь, пока мама освободится.

Признаться честно, они совсем не были похожи на Леонардо ДиКаприо или даже на каких-то мало мальски складных актеров кино, чтобы заслуживать мамино внимание. Да и было очевидно, что мама сейчас налаживает свою жизнь к возвращению папы, как и планировалось. 

 

 — Мам, а папа тоже любит Корнея Чуковского?

 — Конечно любит, доченька. 

 — А можно я ему наизусть расскажу Муху-Цокотуху? Или лучше про Федору?

 — Расскажи что хочешь, он будет рад.

 — Мы с тобой порепетируем, и потом я ему сделаю концерт?

 — Давай-давай, доченька. 

 — Мама ты чего плачешь? Тебе плохо? У тебя болит пальчик?

 — … 

 — Мам не плачь, дай я поцелую, где?

 — Все хорошо маленькая моя, не страшно…Прости меня, я уже не плачу.

 — Нет, дай где бобо, я буду тебя сейчас лечить. И потом тебе дам “Доктор Мом” и конфетку.

 — Ох малышка, я с тобой не пропаду…

 

Иногда я просыпалась одна, и тогда находила маму заплаканную в ванной. Она всегда говорила, что ей приснился страшный сон. Я думала, что маме снится как мы всё время убегаем от лысых мужиков и никак не можем оторваться, как в тягучих кошмарах, где сколько бы ни бежал, все равно остаешься на месте…

 

***

Ирина не могла признать, что ее брак провалился. В Соколовке, как и в других деревнях округи, надо признать, браки не расторгались ни при каких обстоятельствах. Развод неминуемо становился общественным достоянием. А это означало, что у ежедневно перекрикивающихся через грядки соседок появлялся объект осуждения - непутевая жена, не сохранившая тепло домашнего очага. Мужчину упустить было нельзя, он есть Грааль женского счастья. Да что там разводы! Если, положим, становилось известно о разладах в той или иной семье, в гости с визитом приходила какая-нибудь бабка. Втихаря. Приносила сала, водки, зажимала тебя в углу стола, доводила допросами до слез, а потом разъясняла, что, мол, так вести себя нельзя, моя дорогая. Терпи. Брак - это работа, это не воробушкам дульки крутить. А что ты думала. Нужно быть мягкой, доброй, терпеливой. Нужно, чтоб мужу было приятно домой возвращаться. Важней всего погода в доме. Пьет - ну и пусть пьет, главное руку не поднимает. А коли поднял - ну прогневала его, довела. Не бранись, промолчи. Поплачь и пройдет. Бахни водочки да пойди картошку проряди, сразу полегчает, и дело сделано будет. Мужик, ему что надо? Отдохнуть, да пожрать на славу. Вот и не мешай ему.
Другая бабка одолевала тебя в очереди за хлебом.
Третья в огороде. И так далее…

В Соколовке дело до твоего семейного счастья было всем, в особенности женщинам. Мужики о своих сердечных треволнениях как-то не разговаривали, но их жены… Жены эти обладали удивительной способностью мгновенно распространять вести о чьих-то передрягах.
Эти закатанные рукава, сальные пальцы, шумные прихлебывания супа, эти потные краснощекие рыла, ведущие диалоги с набитым ртом, то и дело облизывая пальцы :

 

 — А Шевченки-то сцепились на прошлой неделе, слыхал?

 — Та ну?

 — Любаня бачила, уж дело к разводу катится… Упустит его Катька, сорвется сом с крючка, и останется она с носом.

 — Ой-ей… Так она вона какая скандальная бабенка, только и верещит. Доводит беднягу. Не живется ей.

 — Та и не говори. Как в булочной в очереди она дурниной орет, так и на мужика своего поди тоже орет.

 — Ох дура-дура. Сидела б себе при муже спокойно. Чего неймется.

 — Ка-анешно! Он себе молодуху в три счета найдет! 

 — Мда-а, дурдом... Сальца подрезать еще?

От реализма этой воображаемой сцены Ирину передернуло. Она готова была поклясться, что в нос ударил запах лука, самогонки и застарелого пота. Скоро, уж скоро за все клеенчатые липкие столы просочится сквозь щели и ставни весть о ее разводе с Кравцем. Полушепотом будут добавлять, что Кравец изменил Ирине с ее соседкой по парте. Вскипит кровушка и загорятся глаза у юных и старых баб, которым будет наконец, что обсудить, помимо еженедельного эпизода Санты Барбары, с ненавистью думала Ирина. Но поскольку она знала, что больше никогда не вернется жить в Соколовку, все эти сцены виделись ей будто сквозь мутную витрину, в которую можно было впериться с улицы, протерев рукавом, а можно было и пройти мимо. Она была неуязвима к едким комментариям и унизительным оценкам жителей Соколовки. Но тем не менее, на сердце у девушки было постыло и мрачно, словно кто-то воздвиг на него неподъемное надгробие. И причиной тому, конечно, были не деревенские сплетни.
Глубокие проницательные глаза дочери и застывший в них немой вопрос впивались смертоносным шипом в самую душу Ирины. Поля, которой едва исполнилось четыре, уже росла в крайней озабоченности наличием мужа и семьи, даром что она так долго мариновалась среди тех самых злополучных бабок и соседок. Ирина видела в этом свой промах - она оставила дочку, она убежала чинить брак, она оставила дочь без отца. Работа на вокзале больше не представлялась возможной, но крайне вовлеченный Карим с его полулегальными связями устроил Ирину работать в продуктовый магазин на северной окраине. Теперь она, хоть и сжираемая чувством долга перед своим благодетелем, могла по крайней мере не оставлять дочь одну по ночам. Как партнер, он, конечно, никуда не годился, весь его дар убеждения и какая бы то ни было финансовая стабильность не могли переломить Ирину. Ну как она представит его своей дочери? “Вот, смотри Поля, твой новый папа - Бармалей?” Нет уж. Лучше одной. Звенящее одиночество и регулярные вопросы дочери про отца, словно те самые колорадские жуки на картошке, разрушали, подтачивали силы женщины. Она стискивала зубы и беззвучно плакала в ванной по ночам, уложив Полину спать. Ирина смотрела в зеркало и видела не хорошенькую женщину, а загнанную лошадь с пеной у рта, натянутыми удилами и обреченным взглядом. И ее это пугало. Сколько еще времени у нее есть, прежде чем ни одна сутулая собака не посмотрит в ее сторону? Голос Антонины Антиповны в голове сверлил : "Тобі вже тридцять років, хто тебе з твоїм причепом візьме? Кравец твій від тебе втік до першої зустрічної, думаєш, це решти не відлякає?" Этот страх рос. А с ним слабело ее сопротивление настойчивым ухаживаниям местных завсегдатаев, распивающих пиво во дворах округи. А что же они, не люди? 

Один такой завсегдатай, лысый Леха, был вежливее и обходительнее остальных. Он провожал ее до остановки, а иногда даже одалживал машину у своего не менее лысого товарища и довозил ее до самой комнатушки. Сигарет не курил. Правда, жил с родителями, конечно, но в любви и уважении. И, что главное, в просторной квартире.
Наступила весна. Расцвела сирень, и Ирина сдалась ухажеру окончательно. Они все чаще гуляли вместе, и даже брали с собой Полину, на свой страх и риск.

 — Дядя Леха, а у тебя есть жена?

 — Доченька, такие вопросы некультурно задавать! 

Леху явно развеселила детская непосредственность.

 — А чего мне культура? Пускай задает дитёнок, я человек простой. Нету у меня жены. 

А где она?

 — Нету! Не было никогда. 

 — Никогда? - шарахалась Полина, - Но ты же уже лысый? Никогда не было жены? 

 — Никогда…иначе я б с женой, наверное, гулял!  - отвечал Леха и заговорщицки поглядывал на Ирину.

​

__________