слово.
коллабы//Шарль Огюст
черные цветы
Я сама туда пришла.
Я знала, что время настало.
Отправляясь в пещеру зверя добровольно
можно избежать позиции жертвы.
Я не хотела быть добычей.
Охочусь здесь я.
Мужчины всегда так глупо улыбаются, прежде чем начать меня раздевать.
Будто им кто-то натягивает за веревочки рот.
Было раннее весеннее утро, бусинки ядовитой росы на черных цветах блестели постепенно испаряясь под солнцем, делая воздух густым и смертоносным.
Жгло так, что хотелось снять с себя кожу.
В его затхлой комнатушке залитой светом пахло свежим кофе и холодным табачным дымом.
Ненавижу запах сигарет, подло проскальзывающий в ноздри с утра. Как вор.
Они все почему-то курят в окно голые, с чашкой кофе.
И я сдерживаюсь от мысли толкнуть их в это окно.
Жизнь и зависимости убьют их гораздо изощреннее, чем я.
Хотя я могла бы просто прижаться теплой кожей к доверчивой спине и - пуф.
Только повисшие в пыльном воздухе нити дыма.
Когда я пришла, он уже был одет.
Окно было закрыто.
Поздно.
Раздень меня.
Какие нелепые телодвижения.
Отчего не придумали люди одежд, из которых можно было бы выходить с грацией экзотической бабочки, оставляющей кокон.
Он подпрыгивал на одной ноге, стягивая свои брюки.
Врезался в стену, снимая футболку.
Какой-то цирк.
Я всегда одеваю то, что спадает с меня само.
Одним движением застежки.
Он улыбался и дрожал всей своей молочно-розовой кожей, не справляясь с застежкой.
Какой-то цирк.
Мое тело было уже отравлено росой черных цветов.
Во мне никогда не было мужчин.
Странно, как это влияет на них.
Я боялась, что он отступится.
Но нет, он сидел на краю дивана, вбирая ртом воздух, как рыба, готовясь к прыжку.
Его последние минуты.
Яд черных цветов поразит его, как только он проникнет в мое тело.
Как чернила осьминога проникнет в его кровеносную систему миллионом черных нитей.
Смертельное шибари.
Он нелепо нависал и раскачивался надо мной.
Отравленная белая лужица на моем животе.
Он громко выдохнул и извинился.
В его каморке не было воды.
Я смывала его следы, поливая себя из чайника.
Как глупо.
Но мы все равно больше никогда не увидимся, милый.
Черные цветы не оставляют шансов.
Времени ему оставалось может, только на сигарету, которую он только что зажег.
А знаешь, что я сделала со своим первым любовником, милый?
Я выкинула его в овраг.
Мой любовник был березовым брёвнышком с намалеванным красным лаком ртом.
Все лето мы с ним целовались.
А потом я выкинула его в овраг.
Он наконец-то был красив в своем мертвецком спокойствии.
Строгое и грустное лицо лишенное эмоций, обнажило красоту своих правильных черт.
Сигарета тлела в безжизненной руке.
Здравствуй, милый.
Вот и твое истинное лицо.
Как жаль, что мне нужно идти в школу.
Это липкое пятно у меня на животе - твоя последняя реинкарнация.
ты так прекрасен
я просыпаюсь в твоей ослепительно белой комнате, залитой солнцем —
и первое, что вижу — синий квадрат неба над головой,
где лениво, вальяжно
проплывают облака.
И кажется, что земли под нами нет —
и вся эта комната висит
в безмятежной синеве бесконечности.
и ты в ней — прекрасен.
выпростана из-под одеяла
твоя рука—
наивная,
неподвижная,
лишённая воли,
как марионетка.
её венчает совершенный изгиб плеча —
уже чуть тронутый загаром,
он переходит в тонкую линию шеи
и в затылок — обритый,
совсем беззащитный.
ты так прекрасен.
твоя кожа сияет оливковым золотом майского солнца.
у меня — нестерпимое желание
прижать к ней губы,
всё моё существо
жаждет спрятаться в тебе,
впитать этот чудесный запах утра,
раствориться в твоей сладострастной коже,
разбудить тебя своей жаждой,
свести тебя с ума,
как ты сводишь меня —
своими мучительно совершенными чертами.
но ты — спишь.
тебе не интересно.
не было интересно
никогда.
а я лежу —
неподвижный зритель.
смотрю,
как облака
плывут
по синему квадрату.
осколки малины часть I
верниссажи//Алиса Сафина
Поздний вечер зияет в квартиру черной дырой окна.
Я – в прихожей, гляжу на свое отражение в зеркале.
Искусственный свет утомительно впечатывает во взгляд каждую деталь
Делает ее ощутимой
Шаг к зеркалу
Шаг назад.
Кто это в синем платье в голубой цветок смотрит на меня в другой стороны?
Это платье – мое любимое
Кусочек неба, которым можно укрыться
В нем я особенная.
Две косички
Аккуратные
Милые
Я их очень люблю, но почему-то этого мало…
…мама! мама, ну почему у меня такие обычные уши ?
Как бы я была счастлива, если бы они были вот такие, большие ! оттопыренные !
А если сильно подумать «я люблю тебя » рядом с ней, она почувствует ?
Мне четырнадцать, и я так люблю ее !
Слова тонут в нежности и волнении.
Не могу, сложно, я не могу !
Я смотрю на нее и не могу перестать
Как заполучить ее ? вбить под кожу ? впитать глазами ?
Я сохраню тонкие линии твоего лица.
Когда я была маленькой, у меня не было домашнего халата.
Ни у меня, ни у мамы.
И папы у меня тоже не было.
И каждый раз, когда я бывала у друзей и видела,
как чей-то отец выходит в уютном, красивом халате —
у меня замирало сердце
и одновременно таяло от чужого счастья.
Халаты не в каждом доме
Когда я росла, у меня не было домашнего халата.
У моей мамы — тоже.
А папы у меня вообще не было.
И каждый раз, когда я бывала у друзей и видела,
как чей-то отец выходит в уютном, красивом халате —
у меня замирало сердце
и одновременно таяло от чужого счастья.
Халаты носят не в каждом доме.
И тогда я начинаю фантазировать:
дом, где каждая ходит в своём халате,
как ей вздумается.
Какая роскошь.
И тогда я начинаю фантазировать:
дом, где каждый ходит в своём халате,
как вздумается.
Вот это роскошь.
А я — я застряла с мамой и своими мечтами.
И с этим странным, непослушным телом.
Ещё не знаю, вырасту ли я женщиной или мужчиной.
А нужно ли выбирать? Мне нужно больше времени,
Хочу спрятаться от шума!
И надеваю халат.
Он защищает меня от любопытных взглядов.
Ему не нужен мой выбор.
Мне тепло.
… в этом движении портреты остаются на спинах людей
они растворяются в толпе
уходят куда-то
и ты — в своё куда-то.
Ирония в том,
что портреты — у них за спиной,
чтобы их увидеть, нужно обнажиться,
чтобы остаться наедине с собой —
только воздух
между кожей и наготой ткани
…
по просторам твоим
от мизинцев до лба
твое сокровенное
я своим покрываю.
"ветряные мельницы"//Маэль Ле Галль
Ну и что ты смотришь?
Ты думал, тебя не заметят?
Ни я, ни этот лес?
Наш безмолвный разговор не умолкает —
по крайней мере, с самого моего рождения.
А может, начался гораздо раньше.
Здесь всё вибрирует, дышит,
сливается, разрастается.
Всё живёт.
Всё горит, гниёт, преображается.
И твоё молчание —
твоя задержка дыхания посреди этого —
громче, страшнее, чем крик голодной неясыти.
Это странно…
Ты с нами.
Но к тебе не подойти.
Странно, правда?
Я знаю — молчи.
Ты ведь не выбирал.
Ни свой пост наблюдателя,
ни одиночество,
ни эту кричащую перпендикулярность.
Я всё думаю —
это тебя посадили в клетку,
или нас?
Кого от кого защищают?
Ты молчишь…
Но я и к этому привык.
Да-да.
Наши взгляды часто встречаются.
Ты думал, я не замечаю тебя сквозь ветви?
Тебя здесь возвели, как статую,
но ты совсем не голубых кровей.
Скорее как нескладный мальчишка,
выросший за одно лето —
неловкий,
и всё же… навеки здесь.
Уйти не уйдешь.
Толком не поймёшь —
что это за мир,
в котором возвели тебя.
Но я раскрыл твою тайну.
Всё, что несёт ветер по земле —
ты вбираешь лопастями,
пропускаешь сквозь себя,
отдаёшь обратно.
Вот чем ты живешь.
И у меня тоже для тебя кое-что есть.
Передай это ветру.
"праздник"//литжурнал DO.KRE.I.S
Праздник внезапно очнулся.
…он больше не чувствовал биения своего сердца и не понимал, где находится.
Пьющий прямо из горлышка тёплое пиво, случайно схваченное со стола, заваленного открытыми бутылками, Праздник, казалось, не мог освободиться от цепей опьянения, от сонного паралича, вызванного алкоголем.
С затуманенным взглядом Праздник искал цель, хоть что-то, хоть какой-то смысл, за который можно было бы уцепиться в этой жаркой, прокуренной комнате. Кто вызвал его на этот раз? Он подошёл к двум почти обнажённым девушкам и окатил их остатками своего пива. Те без особого энтузиазма засмеялись, вскидывая руки. Нет, не здесь.
Он направился в ванную, где, извиваясь в луже из пива и осколков стекла, страстно целовалась пара. Кровь от порезов текла в лужи алкоголя… Как странно, подумал Праздник, кровь в алкоголе. Обычно наоборот. Он уставился на танец смешивающихся жидкостей и начал снова впадать в транс. Стоп! Нужно продолжать искать.
Вдруг что-то тёплое, тяжёлое и липкое опустилось на уже уставшие плечи Праздника. Полуголый парень навалился на его спину, выкрикнул что-то невнятное и всунул в его руку рюмку с красной жидкостью. Вампир? Тогда это - кровь тех двоих в туалете? Эта мысль вызвала у Праздника отвращение, его затошнило. Из последних сил он вырвался из липких объятий и, мотая головой, двинулся вперёд. Но Празднику не удавалось развеять туман, окутывающий его разум.
Почему он здесь, в конце концов?
Он должен это узнать, прежде чем вновь рухнет в бездну невежества.
Он налетел на подлокотник дивана, потерял равновесие и упал в мягкий бархат подушек. Из них вынырнули две руки, нащупали Праздника. Пальцы-пауки лихорадочно ощупывали его плечи, голову, сцепились и сомкнулись на затылке. В нос Празднику ударил сладковато-кислый запах — предвестие появления круглой, усталой головы, покрытой блёстками и потёкшей тушью. Голова прижалась к губам Праздника, её язык проскользнул между вялыми губами и вторгся внутрь. Ноздри головы шумно втягивали воздух, хватка рук была крепкой. Удивительно для такого существа. С нечеловеческим усилием, превозмогая тошноту, Праздник отлепил её от своего лица. Лицо было неразборчивым, почти стёртым. Оно открыло заплаканные глаза и выдохнуло: «Ну же, полюби меня…»
Истощённый, Праздник соскользнул с дивана на пол и оказался нос к носу с белым котом, который спокойно умывался среди ленивых ног. Он бросил на Праздника презрительный взгляд и пошёл по своим кошачьим делам.
Праздник был полностью лишён сил.
Ему нужен воздух.
Ему срочно нужен воздух, иначе — снова тьма, безумие.
И кто знает, что они сделают с его бессознательным телом? Он никого здесь не знал.
Праздник пополз, пополз сквозь ноги и табуреты, сквозь пробки и окурки, почти вслепую следуя за струёй свежего воздуха, чувствуя, как силы утекают с каждым выдохом. Руки вперёд — Праздник отталкивает преграды на пути к выходу и, сделав последний рывок, выскальзывает наружу. Его лёгкие, пропитанные пылью и гарью, наполняют грудь, как парус гоночной яхты.
Зачем его вообще позвали сюда?
И главное — кто?
В городе, беременном рассветом, Праздник шёл неуверенной походкой и размышлял. Пытался вспомнить хоть что-то, какой-то клочок ясного сознания, что-то живое. Цель. Ослабевший мозг не отвечал. Сколько дней он уже скитается по шумным подвалам? Неделя? Две? Год? Сколько лет он уже танцует перед блестящими зомби? Сколько лет его тело поглощает разнообразные яды? Праздник вдруг содрогнулся от ужаса — ему нужно увидеть своё отражение. Он остановился перед витриной и уставился в неё усталыми глазами. Фокус, ну же…
…С другой стороны смотрел на него странный, согбенный, оборванный призрак. Он шатался и дрожал. Его иссохшее лицо выражало страдание, а вместо глаз зияли две тёмные ямы с дрожащими зрачками. Праздник отпрянул в ужасе.
Уйти.
Далеко, далеко отсюда. Далеко.
Чего же он ждал всё это время?
Что снова начнут сжигать чучела зимы?
Что снова будут водить хороводы и благодарить за урожай?
Этого больше не будет.
Он уже не помнил, когда именно туман безумия просочился в его разум, через какую трещину, как всё началось, но с каждым разом становилось всё труднее понимать, зачем его зовут в дома людей.
Сначала — дикие животные, пойманные человеком, молния, подарившая огонь, победы в войнах, приход весны: целые народы вместе благодарили небеса за дары, пели, танцевали. Потом людей стало меньше, но празднества становились всё более пышными — в роскошных интерьерах Праздник принадлежал лишь избранным, жителям дворцов и замков. Изысканность убранства каждый раз захватывала дух. Иногда Праздник чувствовал себя там чужим, но никогда не смел сомневаться в тех, кто его приглашал, довольствуясь пышностью церемоний, королевскими нарядами, прогулками по позолоченным залам и балюстрадам.
Праздника приглашали к столу, и он пристрастился к питью. Церемонии больше не восхищали его, тем более, что случались всё реже. Теперь Праздник приходил на пиршества без своих роскошных одежд: будь то шумные, пахнущие рыбой портовые торгаши, отмечающие удачный день в пабе, или банкиры в накрахмаленных рубашках, играющие льдом в бокалах с виски, — Праздник производил фурор. Надушенные женщины в платьях на тоненьких бретельках, открывающие бутылку игристого, подростки, фальшиво бренчащие на гитаре между глотками пива во дворе, загорелые старики на пляже с фруктами и кувшином сангрии — все хотели видеть Праздник, и Праздник был тут как тут.
Люди настолько полюбили Праздник, что посвятили ему ночь и начали воздвигать храмы в больших городах — храмы без окон, где без конца гремела музыка, мерцал приглушённый свет, предлагались специальные зелья, чтобы ночь никогда не заканчивалась. Люди не уставали от Праздника, и, выходя из храмов, приглашали его к себе. Амбициозный эпикуриец, Праздник царствовал каждую ночь: ночь становилась утром, утро — вечером и так далее, в бешеном ритме музыки, с бокалом в руке. Праздник уже не вызывал былого восторга, но это его не волновало — он с головой ушёл в свои новые зависимости.
Вино и зелья стали его смыслом существования.
Уйти.
Далеко, далеко отсюда. Далеко.
Праздник бежит, больше не чувствуя под ногами землю, летит, как вихрь, теряя лохмотья в ветре. И чем быстрее он бежит, тем крепче его дыхание, тем вернее поступь. Наконец, Праздник мчится так стремительно, что расправляет руки и взмывает в воздух, как орёл, пульс отзывается в каждом его атоме. Километр за километром город исчезает вдали, зелень леса под крыльями становится всё ярче и дикее.
Он знает, что должен сделать.
На головокружительной высоте он замечает первые лучи грядущего дня. «Пора». Праздник бросает последний взгляд на жёлтое пятно города, наполняет лёгкие воздухом и, устремившись, как стрела, разбивается о землю, оставляя тысячи капель росы на листьях и лепестках.
День лизнул лес робким язычком света и потерялся в травах, раскрасив росу всеми цветами радуги. Пчёлы и бабочки, ещё сонные, садились на цветы, тянулись к солнцу и прижимались к каплям, утоляя жажду.
Праздник вернулся на своё место.