Глава IV : Дорога.
Выдыхая клубы сигаретного дыма в кромешной тьме, Ирина встречала очередной день на выжженном морозами Киевском вокзале. Переминаясь от холода с ноги на ногу, она наблюдала за укутанной в тулупы шарообразной фигурой, молча толкающей тележку по пустынному перрону. “Видок идиотский конечно… Хорошо еще хоть не горланит с утра пораньше.”
Она бросила окурок на пол, раздавила его ботинком, подхватила потрепанную спортивную сумку и направилась к поезду.
___________
— Бабань, она правда приедет?
— А як мені знати? Вона ж не дзвонить, все через раз. Обіцяла сьогодні, тільки ти особливо не переймайся. Ще невідомо. Малой що, її там затримають!
Антонина Антиповна прилагала все усилия провести обыкновенный день, но девочку трудно было удержать в узде: Полина была рассеяна, колорадских жуков собирала неохотно, от обеда отказалась, а только прыгала по всему дому и нашептывала своим куклам, что они отправляются в Москву. Пожилую женщину одолевал страх крушения детских ожиданий, и собственная душевная слабость вызывала в ней раздражение и даже некоторую злобу. Антонине Антиповне сложно было признаться, что она скучала по своей дочери, и боялась, что пустота, вызванная отъездом вертлявой неугомонной внучки, окончательно разобъет ее многострадальное женское сердце; она была еще строже и немногословнее с Полиной и со своим недотепой-мужем.
Шум старого рейсового автобуса взрезал тишину наступающего вечера. Антонина Антиповна про себя горько отметила, что рейс последний, и что если дочь не появится на пороге, ей придется унимать безутешного ребенка. Она пробурчала что-то непечатное под нос и, не в силах больше сдерживать напряжение, вышла на крыльцо.
Автобус остановился у калитки с резким скрипом тормозов.
— Мама! Бабань, это мама приехала, да? - запыхавшаяся Полина уже прыгала у забора. Антонина Антиповна, не в силах совладать с собой, молча сверлила ворота взглядом. Автобус крякнул и тронулся дальше. В новообретенной тягучей тишине наконец раздался стук.
— Ну вы чего там, гостей не ждете?
"Все-таки приїхала, шельма." Женщина тяжелой поступью отправилась открывать ворота. На входе показалась Ирина. На ней была зеленая дубленка с облезлым воротником, волосы торчали из-под красной шапки, глаза блестели от усталости.
Полина бросилась в объятия матери. Ирина опустилась на колени и крепко обняла дочь. Ее дрожащие пальцы впились в спину Полины. От нее пахло сигаретами и чем-то кислым. Полина хотела спросить, почему мама не приезжала так долго, но побоялась ее расстроить.
— Нарешті доїхала за дочкою? Вже всі тебе почали забувати. Їсти будеш?
Ирина отрицательно покачала головой, не разнимая объятий с дочкой.
— І що, ти її до Москви повезеш? Кравець там хоч працює, чи так і тиняється без діла, як гівно в ополонці?
— Мама, так лучше всем будет. Спасибо Вам большое за помощь.
— Та яка там помощь, все нормально. - Женщина с трудом сдерживала слезы. - Я вам ось із собою зібрала, візьмеш?
Бабушка указала на большой сверток на крыльце.
— Возьму. Спасибо огромное Вам, мама. - Ирина крепко обняла ее. - Я очень ценю. Правда. Все будет хорошо.
Антонина Антиповна громко разрыдалась в объятиях дочери.
Ночной поезд двигался рывками. В вагоне стоял запах мокрой одежды и жареной курицы. Осоловелая Полина сидела рядом с мамой у окна, держала ее за руку и очень боялась, что все это ей снится и она вот-вот проснется у одной из бабушек дома. За запотевшим окном все быстрее мелькали темные поля, фонари пустынных станций мимолетно озаряли тесное пространство плацкартного вагона. Ирина сложила с колен на кушетку сумку с документами и встала.
— Доченька, я пойду за чаем к проводнице, — сказала она. — Сиди тут, никуда не ходи, и глаз с вещей не спускай.
Полина кивнула и взяла в руки сумку. Кроме билетов, маминого паспорта, каких-то бумаг и монет, внутри было маленькое потертое фото. На нем улыбающийся бородатый мужчина смотрел в камеру — папа Кравец. Полина всматривалась в доброе лицо отца, пытаясь понять, отчего бабушка Тоня так плохо о нем отзывалась, но сложно было представить, как этот лучезарный дядя с добрыми глазами может обидеть маму. И ведь если у нее папина фотография в сумке, значит они друг друга любят и все хорошо?
Ирина вернулась с дребезжащими подстаканниками чая. Увидев фото в руках дочери, она резко поставила чай на стол и протянула руку за сумкой.
— Шерудишь уже? Давай уберу всё, иначе потеряем. — сказала она резко.
— Это папа? — тихо спросила Полина.
Ирина замерла, потом отвернулась.
— Это он. Давай спать. Утро долгое будет.
Усталый мужик, сидевший на кушетке напротив, открыл банку пива и щедро и громко прихлебнул. Поезд загудел, вагон тряхнуло так, что с верхней полки на мужика упала сумка, расплескав пиво ему на колени. Он вполголоса ругнулся. Полина,свернувшаяся калачиком у матери на коленях, думала о бородатом папе и об их последней встрече в какой-то очень коричневой квартире с мягкими обоями, где все казалось вязаным. Ни лица, ни голоса его она, сколько ни пыталась, вызвать в памяти не могла. Все воспоминания были расплывчатыми, словно сквозь неумело настроенную камеру. Полина помнила зато, что он подарил ей плюшевого медведя, помнила, как исколол все щеки бородой, а потом ушел в гостиную, откуда сквозь дверной проем тянулись ленточки сигаретного дыма и раздавались возмущенные перебранки. Полина играла с медведем и, не в силах понять отголоски взрослых разговоров, так и заснула в вязаной полутьме. Тогда, как и сейчас, они с мамой уезжали в ночи: Ирина в слезах, сонная Полина на ее руках. Мать крепко прижимала девочку к груди в такси, нашептывала Отче наш, плакала и целовала ее волосы. В тепле ее объятий, пахнущих вербеной и сигаретами, под ритмичный шепот, полный отчаянья, Полинины глаза тоже наполнялись слезами. Все вокруг становилось водой, они изливались в реку безграничной печали, река становилась морем, море - океаном, где волны несли их навстречу грозной стихии; Полина и мама, одни против всего мира, как царица и младенец, заколоченные в бочку кознями ткачихи с поварихой. Волшебные странные слова, которые мама нашептывала в ее волосы, и безграничное горе детских слез погружали Полину обратно в тяжелый крепкий сон. Он был единственным спасением от рушащегося вокруг мира. Эти слезы отбили желание видеться с отцом, но теперь было любопытно, как же они там с мамой устроились в Москве и действительно ли она всерьез подтирает ему зад, как утверждала бабушка Тоня.
Утро в Москве было влажным и серым. Вокзал шумел, бесцветные люди толпились у выхода в метро. Ирина вела дочь за руку через хаос, ее пальцы крепко сжимали запястье дочери. Они двигались в потоке потрепанных серых курток сквозь грязный снег, пропахший мазутом. В давке девочка даже не смогла толком рассмотреть метро, она только держалась за мать, в ужасе представляя, что оторвется от нее и будет раздавлена толпой. Благо, кто-то уступил Ирине место и Полина снова уснула у нее на руках. Она совсем не помнила, как очутилась в маленькой комнатушке с сыроватым матрасом, столом с треснутой кружкой и лампочкой без абажура.
— Вот мы и дома, доченька. Это не королевский дворец, конечно, но дай бог, мы здесь ненадолго.
— А папа придет?
— Папа придет. Обязательно. — Мама бросила сумку на пол и прилегла на матрас. — Кушать хочешь?
— Не хочу.
Вид крохотной дочки, свернувшейся на матрасе, пронзил сердце Ирины. Она обняла девочку и прижала к себе. “Мы здесь ненадолго,” - прошептала беззвучно Ирина, проваливаясь в сон.
День был серым, бестолковым, одним из тех, что могли бы и не случаться. Но в пустой комнатушке с матрасом пылало яркое солнце: Полина и ее мама читали вместе книги, Полина рассказывала ей о том, как она искала жениха, как ее облапошили подруги и как соседский кот подрался с бабушкиным гусем — все эти невероятно важные вещи, которые мама, по несчастью, упустила.
Ночью Полина проснулась от шороха. Мама сидела у окна, и тусклый свет желтого фонаря отражался в текущих по ее лицу слезах. Она держала в руках потертое фото из сумки. Полина, парализованная страхом, старалась не двигаться и дышала как можно тише, притворяясь спящей.
_________