БАБУШКИ
Дверь избы жалобно скрипнула и тяжело захлопнулась.
— Оооот он приперся, ваше величество! Ну шо, до кровати дойдем сегодня? А чого молчим робеем? Ты проходи не стесняйся! Какой прынц! Так ты прынц какой державы?
Дед невнятно мычал, изо всех сил стараясь не упасть. Он держал курс на лежащий в углу кухни грязный матрац. Ноги заплетались, его сильно шатало из стороны в сторону. Оперевшись локтями на широко расставленные ноги, бабушка Тоня сидела на табуретке, чистила картошку в ведро и исподлобья наблюдала за передвижениями деда.
— Так я шо и говорю, штормит нынче за бортом, а? Буря мглою небо кроет вихри снежные крутя…Не? Так а шо ты тут нам за танец вытанцовываешь? Ты покажи, так мы вместе спляшем, не? А? Ну ты посмотри на него, Устим Акимыч, ползет на бровях. Ты стены то не подпирай, все в порядке, дом стоять будет, бо не ты строил. Ой-и-ёй-и-ёй… Давай пришвартовывайся вже, капитан дальнего плаванья! – Проползши по стене в свой угол, дед осел на грязный матрац и свернулся в клубок. – Твою ж мать, какая сволочь, ты погляди…
Подобные сцены не были редкостью в этом доме. Как, впрочем, и в других домах деревни Соколовка : пили все мужчины без исключения, а все без исключения женщины отнимали у них получку, чтоб она не «усвистела на горилку». Жены выдавали мужьям скромные суммы на сигареты или обед в заводской столовой, а те вскладчину покупали у бабок домашний самогон и все равно напивались в усмерть. Поэтому в Соколовке не удивлялись лежащему, скажем, под забором, мужчине, а опознавали его и передавали в руки праведно гневающейся супруги.
Муж бабушки Тони, Николай Сергеевич, не был исключением. Сухощавый, узловатый, с серым морщинистым лицом и водянистыми глазами, он наводил на меня самый искренний ужас, поэтому во время подобных вечерних ритуалов я всегда держалась подле властной бабушки Тони; только так можно было веселиться от ее остроумных выговоров невменяемому деду. Бабушка Тоня это замечала и всегда старалась отругать его как можно оригинальнее, да так, что порой доводила меня до колик.
Эти моменты – наше единственное совместное веселье. В остальном же, и бабушку Тоню я тоже боялась, как огня. Было сложно застать ее в хорошем расположении духа, на усталом лице навсегда застыло страдание. Говорила она редко и чаще всего, чтобы попрекнуть мужа. Продолжительная карьера крановщицы и ежедневная работа в огороде наградили бабушку болями в спине, отчего она всегда передвигалась по дому охая и прихрамывая.
В ее традиционной украинской мазанке все было покрыто слоем какой-то жирной пыли, везде стояли мешки, кастрюли и банки с зачастую очень резко пахнущим и непонятным содержимым. Мне больше всего нравился огромный мешок с маковым зерном в амбаре - в него втихаря можно было по локоть запустить руки.
Большую часть дня баба Тоня проводила в поле размером с пол-гектара, где росли овощи, дедушкин табак и мак, для выпечки и на продажу. Мак, правда, бабушке потом пришлось убрать – мародеры-токсикоманы повадились ночью пробираться в огород и выдирать растения с корнем. Бабушка все делала вручную и без химикатов. Она не переносила тунеядства и сразу сообщила мне, что меня ждет работа, если я « рассчитываю жрать в этом доме ». Впрочем, ничего особенно сложного трёхлетней мне не поручали : нужно было проходить по рядам картошки и собирать с листьев в литровую банку колорадского жука и его личинок. Собранных жуков бабушка высыпала на землю и с упоением и хрустом давила грязными башмаками : « Ось яке лайно... Його чи товчи, чи не товчи - завтра знову збирати…»
Отделавшись от жуков, можно было пойти подразнить гусей на скотном дворе, или поиграть с собакой. Был еще Валера, сын бабушки, юная копия Николая Сергеевича. Валера в основном пил, курил дедушкин табак и валялся на кровати до тех пор, пока бабушка не пристроит его на очередную работу. С которой его неизменно вскоре увольняли за высокомерное поведение. И так далее. Иногда он приводил с работы колхозную лошадь, и мы галопом скакали на ней по деревенским улицам, пропахшим плавленым асфальтом. Бабушка, конечно, ворчала, но втайне была рада освободиться от меня на пару часов. А особенно рада она была в конце недели, когда наставал час отдавать меня другой, «городской» бабушке - Варваре. Бабушка Тоня снаряжала свой велосипед – набирала мешок картошки, бидоны свежего молока, яйца – и, навьючившись таким образом, отправлялась передавать меня за шесть километров в Верши, крошечный поселок в пять тысяч жителей.
Передача происходила на хлебозаводе, где работала лучезарная и златовласая бабушка Варя. Деревенская бабушка оставляла меня на попечение пышных теток из заводской столовки и уходила торговать своим добром на рынок. Тетки угощали меня чебуреками, варениками, разнообразными домашними солениями и голосили :« Яке воно крихiтне, а їсть за чотирьох ! ». Под напором теток мне даже пришлось попробовать маринованный арбуз, и этот вкус настолько был резок и неприятен, что, кажется, « включил » мою детскую память. Не будь, скажем, этого арбуза, я бы, может, никогда и не запомнила, что и как происходило на этом хлебозаводе. Пока бабушка Варвара заканчивала свою смену, тетки водили меня смотреть, как разливаются по формам хлеба, как они плывут, покачиваясь, в сторону печи, и как с другой стороны выплывают румяные дымящиеся буханки.
Запах свежего хлеба означал, что начиналась хорошая неделя. Можно было купаться в ванне с пеной, смотреть телевизор, сколько угодно бегать с друзьями во дворе и забегать домой лишь на минутку, за водичкой и хлебом с маслом и сахаром.
По сравнению с деревенской избой-мазанкой, квартира на улице Куйбышева в Вершах казалась мне верхом цивилизации. Все стены и полы были покрыты коврами красных и коричневых оттенков. Ковры покрывали диваны и кресла. В центральной комнате вдоль стен стояли огромные лакированные серванты со стеклянными дверцами и зеркальной задней стенкой; можно было углядеть свое отражение сквозь многочисленные сервизы и наборы хрусталей. Наборы эти никогда не использовались, но были выставлены на всеобщее обозрение как предмет особой гордости – конфетные вазоны, селедочницы, бокалы, чайные наборы Ленинградского завода и конечно же, радужные гдровские «мадонны». Пузатый телевизор, восседавший на тумбе в углу зала, был прикрыт кружевной салфеткой против выгорания кинескопа, и коронован тяжеловесной хрустальной вазой чехословацкого завода Мозер, в которой стояли пышные искусственные розы. Розы мне особенно нравились, потому что с лепестков можно было сковыривать пластиковые капельки росы, когда бабушка не видит.
Помимо ковров, телевизора и роз в квартире также проживал Анатолий Федорович Комендант - второй муж бабушки Варвары. Мне, конечно, было непонятно, почему у всех был второй муж, куда подевались предыдущие, и обязательна ли была вся эта процедура. Но то, что муж быть должен, я не сомневалась. И уже потихоньку начинала поиски.
Даже будучи трехлетней обритой налысо девочкой – взрослые вокруг меня свято верили, что от этого волосы станут гуще – я твердо знала, что у меня будет муж лучше, чем у бабы Тони или у бабы Вари. Последний был городской версией Николая Сергеевича : зарплата на Вершинском заводе была повыше, рубашки – почище, а пьянки – помягче. Анатолий Федорович был добродушен и часто приносил мне с работы маленькую красную шоколадку «Корона». Или большую, если был пьян. Но что удивляло меня больше всего, так это то, с какой кротостью и заботой бабушка Варя молча принимала под руки лыка не вяжущего Коменданта, отводила его в комнату и, бережно переодев в пижаму, укладывала спать. Это было такое немое соглашение, некое повсеместное право вето у мужчин на алкоголь. Никто не был шокирован подобными эпизодами, никто не поднимал тему ни в семейном, ни в дружеском кругу.
Но я, посмотревшая с городской бабушкой пиратскую кассету фильма «Титаник» решила, что моим мужем будет исключительно Леонардо Дикаприо и завела себе в квартире секретный уголок признаний, куда то и дело бегала нашептывать : «Джек, я тебя люблю и выйду за тебя замуж. »
Я была у бабушки Вари, когда одним утром пришла посылка из Москвы. Не дождавшись привычной утренней проверки простыней на сухость, я вышла в зал с телевизором. На диване был аккуратно разложен детский красный байховый костюм с леопардовыми отворотами. Карманы костюма были наполнены жвачками и конфетами, а во главе сидела настоящая Барби. Новая, в картонной коробке с прозрачным окошком, двумя сменными платьями и заколочкой для волос. Бабушка Варвара кротко сидела рядом с подарком.
« Мама! » – пронеслось первой мыслью у меня в голове, и я бросилась на поиски по всей квартире.
– Ирка не приехала, не ищи. Мне проводница всё передала.
Подарки были чудесные, их было много. Казалось, они должны были притупить ощущение тоски и тревожности за такую маленькую маму одну, где-то там очень далеко в неизвестной Москве. Но нет, они только обнажали одиночество, которое я испытывала в разлуке. Москва – это было что-то очень недосягаемое. Она с таким же успехом могла быть и на Марсе. Я ела конфеты и с благоговением разглядывала куклу.
– Береги ее, смотри, не растрепай. Небось, стоит бешеных денег, а Ирка теперь ходит голодает. Колготки, поди, теплые не на что купить. Балует она тебя, конечно…
От образа голодной мамы, пробирающейся сквозь бурю босиком, глухо кольнуло в горле, и я твердо решила поберечь последние две жвачки, болтающиеся в кармане костюмчика. Так они там и хранились, покуда бабушка не постирала их вместе с курткой.
_________