Глава II : О желудях и женской доле.
— Полинка, иди с нами прыгать!
На залитом послеполуденным солнцем дворе стояли визги и заливистый смех. Две девочки с разбегу ныряли в огромную кучу листвы, оставленную дворником под одним из кленов. Увидь это сам дворник, он бы, вероятно, очень рассердился и девочкам пришлось бы несладко. Но дворника нигде не наблюдалось. Точнее сказать, не наблюдалось его только во дворе, ведь всем известно, где искать вершинских мужиков после 6 : за гаражами вокруг стола с самогонкой и домино.
Полина медленно и торжественно несла свою Барби на смотрины веселящимся девочкам. Кукла в руке казалась ей сверхмощным ядерным оружием, с помощью которого она завладеет центром внимания. Эта мысль заставляла ее шагать еще медленнее, настолько значимым казался момент, когда подружки позабудут гору листьев и будут скакать вокруг нее.
– Ну чего ты там тормозишь, прыгай!
– Я не могу прыгать, у меня Барби.
– Чего-о?... Барби? – девочки слезают с горы, и к тихому восторгу Полины их лица вытягиваются, в глазах сквозь тень недоверия пробивается неподдельный интерес. – Какая еще Барби?
– Ну вот, настоящая. Мне мама подарила. Из Москвы.
– Ба-арби, из Москвы-ы… – передразнила одна из девчонок, вздернув веснушчатый нос. – Ну и чего теперь? Гордиться до пенсии? Спорим, она не настоящая? Даже мне настоящую не подарили.
Полина принялась в в панике крутить перед девочками куклу:
– А спорим, что настоящая! Вот, у нее тут написано под волосами - Барби! И сумка даже есть, и заколочка!
Веснушчатая девочка не выглядела убежденной.
– Ну Барби и Барби, подумаешь. Их в магазине таких миллион стоит. А у меня есть единственная в мире секретная штука. И тебе такую мама из Москвы не привезет.
Это повергло Полину в ужас. Мало того, что кукла не принесла ей почета и уважения среди подруг, так еще и оказалось, что есть вещи поважнее. Ей хотелось расплакаться и убежать домой, но собрав последние крохи мужества в кулак, она попыталась прозвучать как можно равнодушнее :
– Ну и что может быть круче моей Барби? А?
Прозвучало, скорее, обиженно. А Полине было очень страшно прослыть обидчивой соплежуйкой и потерять подруг. Но веснушчатая, казалось, не придала ее тону никакого значения.
– А вот так я тебе и сказала. Хочешь мою крутую штуку - отдавай Барби.
– Нет!
– Ну и дура, я взамен на свою штуку могу десять тысяч Барби получить, а тебе за одну достанется. Ну как хочешь. Пойдем, Олесь, – позвала веснушчатая подругу, которая стояла рядом и ковыряла в носу, наблюдая за разворачивавшейся драмой. Девочки медленно удалялись в другой конец улицы. В порыве отчаяния Полина вскричала, заламывая руки:
– Ладно, не уходите! Пожалуйста! Я отдам! Только покажи мне штуку!
– То-то же. – Одобрила веснушчатая, расплываясь в улыбке. – Пошли в котельную, только смотри, чтоб никто не видел. Это секрет.
…
Из открытого окна доносились звуки вечерней уставшей улицы: старушки сетовали на лавочке, соседка выбивала пыль из ковра, где-то надрывалась собака, шумели редкие машины. Варвара Павловна, налепив пельменей, неспешно и с удовольствием мыла посуду, из зала шумел телевизор, который смотрел ее второй муж Комендант — словом, стоял обычный сентябрьский вечер. Полина вдруг ворвалась в квартиру и вскричала, поспешно стягивая ботинки на бегу:
— Баба! Баба! У меня есть лучшая штука в мире!
— Чего ты голосишь-то, как потерпевшая? Чего случилось? Пожар где? – Варвара Павловна выключила воду и с полотенцем в руке скептически оглянула краснощекую сияющую внучку с ног до головы. – Ты, поди, голодная бегаешь?
— Да не, бабань, я не голодная, у меня вот !
Полина бережно достала из-под куртки литровую банку желудей и торжественно поставила ее на стол. На лице бабушки росло недоумение :
— Так. И чего? Будем суп варить?
— Ну это же супер, скажи, баб ?
— « Супир! » – передразнила бабушка, вздев большой палец к небу. – Супир-пупир. Какой неприхотливый ребенок. Полезно для кошелька. Кто ж знал.
Восторг облетал с лица Полины как осенние листья, собранные дворником в кучу.
— Бабань, ну чего ты такое говоришь-то? Я не понимаю! Это самое крутое.
— Внученька, это желуди.
— Это что – желуди?
— Ну вот они, в банке у тебя. Это семена дубов, повсюду валяются под деревьями. Я и говорю, кто ж знал, что тебе желуди по душе. Деду Коменданту скажу, он тебе хоть мешок завтра наберет по пути с работы. Или вместе пойдете, хочешь?
Полина не отвечала. Румянец враз схлынул с ее щек, словно стертый кухонным полотенцем. Она вдруг дернулась, словно хотела куда-то убегать, но не сдвинулась с места, а лишь остекленела и обмякла от внезапно поразивших ее слез. Теперь уже растерялась и Варвара Павловна :
— Что с тобой такое, малышок? Что ты плачешь?
— Я… там девочки…а я хотела похвастаться…и они сказали, что это круче…и ушли теперь навсегда-а-арххх…
— О-о-о…— упаднически пропела Варвара Павловна, закидывая полотенце на плечо. — Ну понятно. Облапошили тебя, моя дорогая. Как липку ободрали. Это просто сделка века, ты смотри чего. Комендант! — Бабушка явно повеселела. —Толя, подойди сюда, посмотри какая у тебя внучка растет. Не внучка – золотая жила. Выменяла свою куклу на банку желудей!
…
— Виміняла та виміняла! — злобно шипела сквозь тяжелое дыхание Антонина Антиповна, увозя Полину на скрипящем велосипеде в Соколовку тем же вечером. — Звісно що виміняла! Це все гени її горе-синочки, дегенерату та алкоголіка. Щойно Ірку попало народити від такого ідіота? Ось розплачується тепер, бігає за ним жопу підтирає по всій Москві, а бідна дитина бовтається між бабками. Ну нічого, Полю,— уже более ласково пыхтела старушка. — значить не потрібна тобі була та крива Барбі. Он у бабусі є курчата, козочки, поросята, грай скільки влізе…
Они ехали по кочковатой сумеречной дороге. Полина осоловело глядела на проползающие мимо дома под ритмичный диалог тяжелого дыхания бабушки Тони и скрипа велосипедного сидения. Маминого подарка больше не было, и винить в этом можно было только себя. Горе потери и чувство вины лежали почти видимым грузом на маленьких плечиках ребенка. Обычно болтливая и неугомонная, Полина смиренно покачивалась на своем детском сиденьице со связкой яиц в руках. Антонине Антиповне это было только на руку. Она чувствовала, как ноги наливаются свинцом усталости, и потихоньку злилась все больше и больше. День ее не задался: продаж на рынке было мало, почти всю картошку пришлось везти назад в Соколовку, от дочери Ирины не было новостей уже две недели, а тут еще оказалось, что она звонила не родной матери, а этой гнусной Варваре. Антонина Антиповна презирала свою « городскую » сватью-чистоплюйку, воспитавшую такого инфантильного недотепу-мужа для ее дочери, и тем самым обрекшую Ирину на невзгоды и страдания. Но вот что любопытно: это презрение и то, что она вольно могла его испытывать, доставляло ей большое удовольствие и какое-то душевное умиротворение. Счастливый брак дочери больно бы ранил завистливую душу женщины, но поскольку Ирина страдала вместе с остальными женщинами Соколовки, жить Антонине Антиповне было спокойно. Она шла по жизни с уверенностью, что все делает правильно, и что другого пути, как ты ни крути, все равно нет. В этом ее убеждали также ежедневные просмотры телесериалов и вестей по федеральному телевидению – Антонина Антиповна любила пощелкать семечки перед экраном и вслух позлословить про очевидную глупость персонажей, будь то реальные события или превратности дворца турецкого султана.
– Бабань, а поросенка убили, да? – вдруг обреченно спросила Полина.
– Якого ще поросенка?
– Ты привозила бабе Варе, помнишь?
– Пам'ятаю. Так і шо?
– Я думаю, деда Комендант его убил. Я видела кровь на дельфинах в ванной.
Антонина Антиповна тяжело вздохнула.
– От собака, не могла почекати поки я дiтину заберу. Яких ще дельфінах, Поля?
– На стене которые…Бабань, они убили, да? – дрожащим голосом спросила девочка.
– Та не... це він захворів і вони його лікували. Лечили тобто.
– А-а… А меня тоже так лечить будут?
– Та типун тобі на язик доню, ти шо.
Антонина Антиповна прошипела в адрес своей сватьи еще несколько непечатных выражений, сплюнула и с новой силой налегла на педали.